Nataly (nataly_mckenzie) wrote,
Nataly
nataly_mckenzie

Кто такой генерал Трошев


ГОД ИМЕНИ БАБЫ КЛАВЫ

Вторая чеченская — такая, какая она получилась, уже много раз убеждала: не верь, когда в мирной жизни тебе говорят: «Не суйся. Это не твое дело. Себе дороже будет...»

В Чечне всегда надо соваться. Потому что цена всему — жизнь. Сегодня — чужая. Завтра — твоя.

С одной стороны, история эта очень простая: 21 сентября 2001 года, ранним утром, бабу Клаву положили на носилки в Грозном и поздним вечером она уже была в Москве.

С другой — путешествие получилось не просто длинным и сложным, а выворачивающим наизнанку всю нашу сегодняшнюю жизнь. В нем переплелось все: и грозненские руины, так никем и не тронутые, где старикам уготовано добывать пропитание по законам военного времени, и «тоннель генерала Романова» (где в начале первой войны был тот взрыв, в самом центре чеченской столицы, рядом с которым жила бабушка, и значит, мины, снаряды и обстрелы были ее ежедневным «развлечением»), и группа господ, окончательно утративших облик человеческий, и люди, отдавшие все, что у них было, для спасения совершенно неизвестной им старушки, и генералы, завравшиеся до хронического косоглазия в угоду собственным амбициям, и полковники с капитанами, оказавшиеся на голову выше своих генералов, и наконец, вечное — любовь, ненависть, злоба, отчаяние и зависть...

Однако по порядку. Познакомились мы летом 2000-го. Обычная случайная встреча: на скамейке, чудом не сгоревшей, в растерзанном грозненском дворе, между проспектом Ленина и улицей Интернациональной, сидела очень немолодая женщина. И все было, как обычно: рядом со скамейкой зияла огромная воронка от бомбы, от развалин шел дурной запах всеобщего разложения, а в стороне, у люка с технической водой, в очереди терпеливо стояли люди — они черпали мутную жижу и несли ее по каморкам для чая. Клавдия Васильевна Ануфриева из общей картины выделялась одним: она ни к чему не проявляла никакого интереса. Она была полностью слепа — инвалид первой группы. И ничего не могла предпринять самостоятельно, даже разжиться этим грязным питьем. Слепота в Грозном, где повсюду тебя ждут мины-растяжки, и значит, любой поход в туалет (в руины — канализация разгромлена) может закончиться взрывом, — это быстрый предопределенный конец. Так мы и познакомились: Клавдия Васильевна сидела; я, ошарашенная, стояла рядом со скамейкой, стараясь сообразить, как поступить дальше — пройти мимо, и узнать вскоре, что Клавдия Васильевна подорвалась?.. Но она ни на что не жаловалась, не плакалась, хотя давным-давно ничего не ела, кроме хлеба, и была в платье многомесячного беспрерывного ношения.

- Есть ли у вас родные где-нибудь в другом городе?

- У меня сын в Москве.

- Так почему же не едете к нему? Тотчас? Вам нельзя тут оставаться... — сказала я первую пришедшую на ум «мирную» глупость, будто не знала, что все, кто мог, давно уехали из этого проклятого войной города. Клавдия Васильевна тогда лишь на минутку смутилась — от какой-то семейной тайны, в которой и заключался, по-видимому, ответ на этот вопрос, но быстро собралась с мыслями и весело произнесла:

- Жду поезда. Вот пустят его, я и поеду в Москву. Сама. Чтобы никого не обременять.

- А телефон сына помните? Давайте позвоню ему, когда вернусь домой, расскажу, как вам тут...

Телефон продиктовала, но попросила подробности не описывать:

- Он будет волноваться, у него ответственная работа...

- А вы? О себе-то подумали?

Молча пожала плечами... И я знала, о чем это молчание. Подобный разговор был не первый в том Грозном. Десятки стариков, для которых жизнь в разрушенном городе казалась абсолютно противопоказанной, по мере

того как я перед ними появлялась, цепляясь за меня, как за соломинку, диктовали мне телефоны и адреса своих родственников в надежде, что весточка дойдет и те наконец кинутся им на помощь и заберут из чертова ада в их города, где не стреляют. Впрочем, надежды оправдывались редко: Грозный — это место обитания забытых стариков. Каждая командировка в Чечню — и ты должен, вернувшись, слать телеграммы по вновь записанным адресам. Одного содержания: «Имярек! Ваша тетя (дядя, сестра, мама...) жива и находится в Грозном. Условия ее (его) жизни крайне тяжелы. Просьба срочно связаться с...» В результате у меня теперь есть «своя» карта России: карта пустых сердец. И я знаю, где живут люди, бросившие своих близких в тяжелейшей беде, и никто уже не посмеет сказать, что карта эта не написана кровью и человеческими жизнями, — многие из стариков, которые еще были живы в Грозном после штурма 2000 года, позже скончались, ничего не дождавшись, или схватили случайную пулю в многочисленных перестрелках.

Бабе Клаве повезло. Ее единственный московский сын хотя и отказывался забирать ее к себе, постоянно передавал ей в Грозный деньги. Через меня. Однажды это было так. Мои друзья-журналисты и я летом 2000-го собрали гуманитарный груз для Грозненского дома престарелых, обитатели которого, полностью забытые властью, сидели там без еды, вещей и лекарств. Сын Клавдии Васильевны, поняв, что я скоро буду в Грозном, попросил взять с собой 4 тысячи рублей для нее. Я объяснила: постараюсь передать, но не обещаю, так как гарантии, что удастся попасть именно в ту часть Грозного, где находится Клавдия Васильевна, никакой, — ехать предстоит вместе с военными, а они панически боятся и маршруты менять, и остановок в городе.

Но когда колонна с пятью тоннами продуктов, одежды и медикаментов въехала в Грозный, я поняла, что судьба благосклонна ко мне и мы вскоре обязательно проедем мимо двора, где находится Клавдия Васильевна. Рядом, в кабине грузовика, сидел молодой худенький капитан, старший колонны — значит, тот, который принимает окончательное решение, двигаться ей дальше или

остановиться. Разговорились — объяснила все, что знала, про стариков Грозного, показала конверт с деньгами, рассказала о московском сыне. И капитан оказался человеком. Подумав какое-то время, он приказал водителю сделать остановку и пошел в нужный двор вместе со мной. Сказав: «Я сам буду охранять».

Клавдия Васильевна лежала на кровати — плохо себя чувствовала — посреди многомесячной грязи никогда не убираемой полуразрушенной комнаты, где есть три с половиной стены, а в четвертой — проем от артиллерийского снаряда, завешенный тряпьем... Как тут в дождь? Баба Клава уже по шагам узнала меня: «Анечка? Ты?» Хотя к этому времени мы не виделись месяца три, никак не меньше, да и само знакомство наше было шапочным. Но Клавдия Васильевна так ждала весточки от сына и так связывала эту весточку со мной...

Капитан присел на единственный стул у двери, молча слушая наш разговор.

- Как там мой Валера?

- Все нормально.

- Не тяжело ли ему было послать эти деньги?

- Вам тяжелее.

- А вы ему лишнего не наговорили обо мне?

Мы пробыли у Клавдии Васильевны минут десять, первой встала я — капитан даже не торопил. Я заметила — он плачет и не спешит на свет, где нас ждут его бравые товарищи по оружию.

«Спасибо, — сказал капитан, когда мы вышли, — что взяли меня с собой. Мы же не видим всего этого. Мы же не знаем. Мы сюда не ходим». Это была правда. Для военных война не персонифицирована. Они стреляют по руинам, а кто конкретно сидит в тех руинах — им думать не полагается.

Слез этого 25-летнего тогда человека я не забываю. Никогда. Война такая получилась: федералы не плакали по гражданским. Но еще и потому, что капитан потом стал жертвой всей этой истории и заплатил службой за собственное добросердечие.

Итак, не успела доехать до Москвы — «телега» из Министерства обороны. Донос то бишь. Сигнал в Генеральную прокуратуру. Оказывается, я имела злой умысел — «намеренно подвергла опасности жизни российских военнослужащих», действием, выразившимся в том, что «заставила остановиться колонну» и пошла куда-то «по своим личным делам»... Вот так. В том грузовике, оказывается, среди офицеров был контрразведчик, он-то и начирикал фальшивку...

Я дала все требуемые объяснения, и те, кому их дала, поняли — и про бабушку, и про деньги, и про ее сына — и отстали. Меньше повезло капитану: его уволили. За Клавдию Васильевну. За ее жизнь — на привезенные нами деньги она довольно долго прилично жила. За его слезы.

Но военным неймется. И поэтому дальше — цитата из мемуаров генерала Геннадия Трошева, получившего на войне Героя России, но так и не разучившегося лгать:

«В августе 2000 года Политковская сопровождала гуманитарный груз для дома престарелых в Грозном. Военные выделили охрану, сформировали колонну, вынуждены были задействовать людей, оторвав солдат от выполнения прямых обязанностей в зоне боевых действий. Ведь любое продвижение колонны по городу далеко не безопасно. Но Анна Политковская, похоже, об этом даже не думала. По пути следования требовала неоправданных остановок для решения своих личных проблем (выделено мной — А.П.), чем подвергала риску сопровождавших ее солдат и офицеров. Она остановила колонну и, приказав военным ждать, растворилась в городском квартале. Около часа солдаты и офицеры торчали на улице, как в тире, представляя собой отличную мишень для боевиков. Командир извелся. Всего одной фанаты какого-нибудь отморозка хватило бы для трагедии. Именно об этом он и сказал в конце концов вернувшейся Политковской. Журналистка закатила истерику и стала оскорблять военных, насколько злобы хватило. Вот бы послушали ее родители и близкие солдат и офицеров! Глаза бы заплевали Политковской».

Это — слова мужчины? Государственного мужа? Когда ложь смачно смешана с правдой? Глаза бы заплевали»... И под всем — подпись генерала. Неистребимое стремление наговорить гадостей за спиной — типичная гарнизонная местечковость. Обременил ли себя генерал Трошев проверкой фактов? Нет. Поговорил с тем командиром, который «извелся»? Нет. Подумал хотя бы о Клавдии Васильевне Ануфриевой, в мамы и ему годящейся? Нет.

Потому что такая там вышла война, и принцип ее один: лес рубят — щепки летят, не человек живет — а «имеется человеческий материал», не бабушка — а отходы «антитеррористической операции». Рисковать жизнью ради судьбы 75-летней старухи нельзя, потому что бессмысленно, — за это не получишь ордена...

Прошло время, и снова был Грозный, и в конверте — опять деньги от сына. Но Клавдия Васильевна уже лежала на кровати, застеленной вонючим тряпьем, и постанывала: «Слабею я, Аня, вывези меня отсюда...» Ее муж дядя Леша, пьяница, дал бабушке снотворное, сказала соседка, и она стала редко откликаться на зовы внешнего мира. Мы виделись всего пятый или шестой раз в жизни, но пройти мимо было уже невозможно. Пройти — означало очень простые и ясные вещи: смерть.

Однако хотеть не значит сделать, вывезти кого-то из Грозного — это настоящая операция. Почти военная. Ее надо разрабатывать, проводить разведку и подготовительные мероприятия и лишь тогда что-то предпринимать. Причем один тут в поле не воин — бабушку можно вывезти, лишь объединив усилия очень многих самоотверженных людей, думающих, как ты.

Возглавил операцию от начала до конца полковник Шарпуддин Шарипович Лорсанов — начальник отдела МВД Чечни. Он купил бабушке билет на самолет — между прочим, это очень дорого, и ни разу более чем за год, прошедший с нашего знакомства, родные бабы Клавы в Москве даже не попытались сделать то же самое. Это он, Шарпуддин, нашел милиционеров в грозненских райотделах, чтобы день за днем они помогали то со «скорой», то с врачами, то с переговорами в Грозненском доме престарелых, куда бабушку забрали на несколько суток, помыли, подкормили, последили за состоянием перед непростой для нее поездкой...

И ни слова о деньгах и опасностях. Люди в Грозном живут, как в последний день, — это уже особая порода.


Анна Политковская
ВТОРАЯ ЧЕЧЕНСКАЯ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments